Однажды Маридане пришло письмо. Настоящее. С печатью, которая сама подпрыгивала.

Она открыла его и прочитала:

— «Уважаемая Маридана! Вы приняты в Высшую школу аккуратного волшебства…»

— Ой, — сказала Маридана. — Уже смешно.

Школа находилась в старом замке на горе. Дверь сама открылась и строго сказала:

— Вытирай ноги.

Маридана вытерла. Об ковёр. Ковёр обиделся и свернулся.

Внутри её встретил директор — высокий, худой маг с идеальной причёской.

— В нашей школе главное правило — ничего не ломать.

Маридана:
— Я постараюсь…

Директор:
— Не «постараюсь». А «не буду».

Маридана:
— …я попробую не постараться?

Директор вздохнул.

Первый урок — превращения.

— Превратите эту чашку в мышь, — сказал учитель.

Все ученики аккуратно взмахнули палочками — и у них получились милые мышки.

Маридана взмахнула…

Чашка превратилась… в чайник… с ногами… который убежал из класса.

— Верни его! — закричал учитель.

— Я не знаю как, он уже принял решение!

Второй урок — зелья.

— Смешайте три капли синего, две зелёного, — объясняла учительница.

Маридана:
— А если наоборот?

— Ни в коем случае!

Маридана:
— Поняла.

Она сделала наоборот.

Котёл начал пузыриться… подпрыгнул… развернулся… и убежал вслед за чайником.

— У НАС УЖЕ ДВА?! — закричала учительница.

Третий урок — левитация.

— Поднимите перо, — сказал учитель.

Все ученики:
— Фффф…

Пёрышки поднялись.

Маридана:
— ФФФФФФФ!!!

Поднялся стол.
Потом стул.
Потом учитель.

— ПОСТАВЬ МЕНЯ ОБРАТНО!

— Я пытаюсь!

Учитель повис под потолком и тихо сказал:
— Я так и знал…

К вечеру директор собрал всех:

— Маридана, нам нужно поговорить.

— Я ничего специально не делала!

В этот момент за её спиной пробежал чайник. За ним котёл. Оба спорили.

— Он начал!
— Нет, ты начал!

Директор закрыл глаза.

— У нас школа аккуратного волшебства.

— А у меня… неаккуратное, — честно сказала Маридана.

Наступила тишина.

Потом директор вдруг сказал:
— Знаете что… у нас никогда не было факультета… экспериментального волшебства.

— Это где можно всё ломать? — оживилась Маридана.

— Это где… изучают… последствия.

— О! Я уже эксперт!

Через неделю в школе появился новый кабинет:

«ОСТОРОЖНО: МАРИДАНА»

Ученики записывались туда в очередь.

— А что сегодня?
— Взрывы?
— Летающие стулья?

Маридана гордо говорила:
— Сегодня мы попробуем… вообще ничего не делать.

Кабинет… всё равно взорвался.

Директор посмотрел на руины и сказал:
— Зато… познавательно.

Однажды утром Маридана проснулась от странного звука:

— Хрррр… ФУУУУУ… хрррр…

Окно распахнулось, и в комнату медленно… очень медленно… влетела струйка дыма.

— Только не это, — сказала Маридана. — Опять что-то волшебное.

Она выглянула наружу и увидела на холме… дракона.

Но это был самый странный дракон из всех возможных.

Он лежал на спине, чесал живот задней лапой и зевал так широко, что у него вылетали искры.

— Ты чего тут разлёгся? — крикнула Маридана.

— Я… вообще-то… работаю… — лениво ответил дракон.

— Это как?

— Я должен… пугать деревню… но мне… лень…

Маридана сразу заинтересовалась:
— А что ты умеешь?

— Ну… могу дышать огнём… иногда… если не забуду…

— Давай!

Дракон вдохнул… задержал дыхание… задумался… и выпустил… маленькое «пф».

— Это был огонь?

— Это был… пробный вариант…

Маридана закатила глаза:
— Слушай, если ты не будешь работать, тебя же прогонят!

— Уже пытались… но я не ушёл… мне было лень…

Маридана задумалась. Потом улыбнулась:
— У меня есть идея.

Через час по деревне висели объявления:

«САМЫЙ ЛЕНИВЫЙ ДРАКОН В МИРЕ! ПРИХОДИТЕ СМОТРЕТЬ!»

Жители сначала испугались… а потом заинтересовались.

— Он правда ленивый?
— А он кусается?
— А можно потрогать?

Маридана стояла рядом с драконом и объявляла:
— Представление начинается! Сейчас дракон… возможно… зевнёт!

Дракон:
— Я уже зевал сегодня…

Толпа:
— ЕЩЁ!!!

Дракон тяжело вздохнул… и зевнул так широко, что выпустил огромный огненный шар.

— ВООООООТ!!! — закричала Маридана. — ЭКСКЛЮЗИВ!

Люди захлопали.

С тех пор дракон стал… артистом.

Он не летал — «слишком утомительно».
Не рычал — «надо напрягаться».
Но зевал — идеально.

Иногда он просто лежал, а люди платили, чтобы посмотреть, как он… ничего не делает.

Однажды дракон сказал:
— Маридана… мне кажется… я нашёл своё призвание…

— Лениться?

— Профессионально лениться.

Маридана кивнула:
— Главное — делать это с умом.

— Это сложно… можно я потом подумаю?

— Конечно.

И он подумал… через три дня.

Жила-была в маленьком городке девочка по имени Маридана. Она была очень сообразительная… но ужасно упрямая.

Если ей говорили:
— Не лезь на крышу!
Она уже через минуту сидела на трубе.

Если говорили:
— Не трогай странные вещи!
Она уже держала их в руках.

Однажды на рынке Маридана увидела старичка с табличкой:

«Волшебные предметы. Без возврата!»

— А что у вас самое странное? — спросила Маридана.

Старичок прищурился:
— Волшебный пельмень.

— Пельмень?!

— Да. Он исполняет желания. Но… он упрямый.

— Беру!

Маридана схватила пельмень и побежала домой.

— Хочу, чтобы у меня было сто пирожных! — сказала она.

Пельмень подпрыгнул… и выдал одну булочку. Чёрствую.

— Эй! Я сказала СТО!

Пельмень повернулся… и вообще перестал двигаться.

— Ах так?! Тогда хочу золотое платье!

Пельмень подумал… и превратил её носок в золотой.

— Да ты издеваешься?!

Маридана рассердилась:
— Хочу, чтобы ты делал всё правильно!

Пельмень… исчез.

— ОЙ.

Вдруг он появился у неё на голове… и стал тяжёлым, как камень.

Маридана бегает по дому:
— СЛЕЗЬ! СЛЕЗЬ!

А пельмень ни в какую.

Тогда девочка села и сказала:
— Ладно. Давай договоримся. Я буду говорить вежливо… а ты — слушаться.

Пельмень тихо сполз ей в ладони.

— Пожалуйста, сделай мне… ну… три пирожных.

Пельмень подумал… и выдал ровно три — свежих, вкусных.

— О! Работает!

— Пожалуйста, убери беспорядок.

Комната сразу стала чистой.

Маридана задумалась и сказала:
— Пожалуйста… верни всё как было раньше. Без всякой магии.

Пельмень кивнул… и стал обычным пельменем.

— Эй! Подожди! Я же ещё…

Но было поздно.

Маридана посмотрела на пельмень, вздохнула и… съела его.

— Ну, хоть вкусный был.

С тех пор она стала немного менее упрямой.

…Хотя однажды она всё-таки залезла на крышу.

Но уже с пирожными.

Жил в одной деревне на краю Тёмного леса бедный мальчик по имени Лукас. Люди говорили, что лес этот заколдован: кто войдёт слишком далеко — уже не возвращается.

Лукас не верил в страшные сказки. Его отец был дровосеком и однажды не вернулся из леса. С тех пор мальчик помогал матери и часто смотрел в сторону чёрных деревьев, словно ждал ответа.

Однажды ночью, когда ветер стучал в ставни, Лукас услышал тонкий звон — будто маленький серебряный колокол звучал где-то в глубине леса.

— Это не к добру, — сказала мать. — Не ходи туда.

Но наутро Лукас всё же отправился в лес.

Чем дальше он шёл, тем тише становилось вокруг. Даже птицы замолкли. И вдруг он увидел: на ветке старого дерева висел маленький серебряный колокол.

Лукас протянул руку — и колокол сам зазвонил.

В тот же миг перед ним появился старик в сером плаще.

— Ты услышал звон, значит, лес выбрал тебя, — сказал он. — Но знай: за каждый ответ ты должен заплатить.

— Где мой отец? — сразу спросил Лукас.

Старик поднял руку, и лес будто расступился. Лукас увидел отца — тот стоял среди деревьев, неподвижный, словно камень.

— Он жив, но принадлежит лесу, — сказал старик. — Хочешь вернуть его?

— Да!

— Тогда трижды позвони в колокол. Но после каждого звонка ты потеряешь что-то важное.

Лукас подумал, но решился.

Он позвонил в первый раз — и забыл звук голоса своей матери.

Во второй — и забыл дорогу к дому.

В третий раз он замешкался. Сердце его сжалось.

— Если я позвоню, — сказал он, — я, наверное, забуду, зачем пришёл.

Старик улыбнулся:
— Верно.

Лукас опустил руку.

— Тогда я не буду звонить.

Лес зашумел, и вдруг фигура отца дрогнула, словно просыпаясь.

— Ты сделал выбор, — сказал старик. — Не всё можно вернуть ценой утраты себя.

Отец вышел из леса сам — будто его отпустили.

Колокол исчез.

Когда Лукас вернулся домой, он не помнил дороги — но ноги сами привели его. И, к счастью, голос матери он тоже вспомнил.

С тех пор люди говорили: в Тёмный лес можно войти, но выйти сможет лишь тот, кто знает, от чего он готов отказаться — и от чего нет.

Мораль сказки: не всё, что кажется ценным, стоит той цены, которую за это приходится платить.

Жил-был бедный дровосек с женой и двумя детьми — мальчиком Гензелем и девочкой Гретель. В доме у них было мало еды, и однажды, когда наступил голод, мачеха сказала дровосеку:

— Мы не сможем прокормить детей. Нужно отвести их в лес и оставить там.

Отец долго не соглашался, но в конце концов поддался.

Гензель услышал разговор родителей. Ночью он вышел из дома и набрал карманы белых камешков. Утром детей повели в лес. По дороге Гензель незаметно бросал камешки на землю.

Когда их оставили одних, они дождались темноты, и по блеску камешков при луне нашли дорогу домой.

Но вскоре еды стало ещё меньше, и мачеха снова настояла, чтобы детей отвели в лес. На этот раз Гензель не смог взять камешки — дверь была заперта. Тогда он крошил хлеб и бросал крошки по дороге.

Но птицы склевали крошки, и дети не смогли найти путь назад.

Они долго блуждали по лесу, пока не увидели домик из хлеба, с крышей из пирога и окнами из сахара. Голодные, они начали есть кусочки от дома.

Тут дверь открылась, и на пороге появилась старуха:

— Заходите, милые дети, не бойтесь.

Она оказалась ведьмой. Она заманивала детей, чтобы откормить и съесть.

Ведьма посадила Гензеля в клетку, чтобы откормить его, а Гретель заставила работать — готовить и убирать. Каждый день ведьма проверяла, поправился ли Гензель, но он протягивал ей косточку вместо пальца, и она думала, что он всё ещё худой.

Наконец ведьма рассердилась и решила съесть его и без откорма.

Она приказала Гретель залезть в печь и проверить, хорошо ли она разогрелась. Но Гретель притворилась, что не понимает, как это сделать.

— Покажи сама, — сказала она.

Когда ведьма наклонилась к печи, Гретель толкнула её внутрь и захлопнула дверцу. Ведьма сгорела.

Гретель освободила Гензеля, и они обыскали дом. В нём оказалось много драгоценностей — жемчуг и камни. Они набрали их в карманы и отправились домой.

По дороге им встретилась река, но они переправились через неё с помощью утки.

Когда они вернулись, оказалось, что мачеха умерла, а отец очень горевал о детях. Он обрадовался их возвращению, и с тех пор они жили счастливо — теперь у них было достаточно богатства.

Неспроста люди говорят, что привычка — вторая природа.

Шильдбюргеры наши со временем до того привыкли к шутовству, что никак от него отстать не могли. Все, за что бы они ни брались, оборачивалось глупостью. Стало быть, с шутовством-то шутить нельзя, иначе навеки дураком останешься.

Ну так вот, прослышали два шильдбюргера, что люди в давние времена друг с другом разными товарами обменивались и от такого обмена большую выгоду имели. Думали они, думали и надумали сами друг с другом обменяться, и не чем-нибудь, а сразу домами. Первый шильдбюргер, который жил на верхнем конце улицы, разобрал свой дом и перетаскал его по бревнышку на нижний конец, где жил тот, с кем он Договорился об обмене. А второй шильдбюргер, что жил на нижнем конце улицы, тоже разобрал свой сруб и отвез его туда, где прежде жил первый шильдбюр-гер. На новом месте каждый из них собрал свой дом, присел отдохнуть и думает: «А что же я на этом выиграл?»

Нам-то с вами смешно, а шильдбюргерам было не до смеха. Сколько труда они положили, чтобы дома свои сперва разобрать, а потом снова построить! Да все, оказывается, зря!

Поле под Шильдой зазеленело, потом зацвело, и в конце концов то, что жители города принимали за соль, поспело и, по правде сказать, более всего походило на чертополох, крапиву, одним словом, на бурьян.

Вот однажды шильдбюргеры всем миром пошли в обход своего соляного поля: впереди городской голова, за ним советники, судьи, а потом уж и простой народ. Обошли они поле с одной стороны, обошли с другой и рассудили, что пора за жатву приниматься. И стали они кто серп точить, кто лошадей запрягать, кто телегу ладить, а кто и цепы готовить — надо ж было соль вымолачивать. Однако, как только они приступили к жатве — тут же серпы побросали. Соль-то оказалась до того остра и крепка, что обжигала руки до самых локтей. Надо было бы надеть рукавицы, но шильдбюргеры побоялись, как бы их на смех не подняли,— на дворе ведь лето стояло!

Нашлись и умники, которые предложили соль косой косить, как траву на сено, но тут другой подсказал, что этого делать никак нельзя — колос осыплется. Третьи же предложили: давайте соль пулями из аркебуз сбивать. Но здесь вышла другая помеха: не нашлось среди жителей Шильды метких стрелков, со стороны же они приглашать не пожелали. Боялись, как бы их секрет соль выращивать не похитили. Так и пришлось им всю соль оставить неубранной. И ежели до этой затеи в Шильде мало было соли, то теперь ее осталось совсем ничего: что они сами не съели, то, стало быть, посеяли.

Надо бы им высушить на печке прошлогодний снег и потом его вместо соли пользовать — он тоже крупчатый, да советчика под рукой не оказалось.

И никто из жителей Шильды не мог понять, почему соль так кусается? То ли они неверный севооборот применили, то ли навоза переложили, а может статься, и недоложили…

И поклялись они ухаживать за соляным полем еще лучше.

Я-то знал, что на том поле росла крапива, и шильдбюргеры, приняв ее за соль, здорово обстрекались, однако промолчал: как они шуты есть, так пусть шутами и остаются. К тому же в шутовской моей головушке бродила и другая мысль: не любим мы—и шильдбюргеры тут не исключение,— чтобы наши ошибки нам в строку ставили или на нашу глупость указывали.

Известно, не дело ослу осла длинноухим ругать!

Долго жители Шильды не могли нарадоваться на свою ратушу и заседали в ней с утра до ночи. На их счастье, до самой осени ни разу дождя не было, и потому дыра в крыше не помешала им принять немало важных решений.

Но вот ласковое лето миновало, и солнышко стало частенько прятать свое веселое лицо за серые тучи—приближалась зима, суровая и немилостивая, и все чаще в Шутовской палате стало накрапывать.

Не понравилось это шильдбюргерам, и решили они, что раз человек под зонтом не мокнет, то и они не отсыреют, ежели крышу свою починят. Они снова заложили крышу черепицей, полагая, что раз летом они грелись на солнышке, как им велела матушка-

лень, то и зимой им надобно подле печки сидеть, дабы руки и ноги у них не замерзли.

Но вот починили они крышу и отправились снова в палату. И что бы вы думали? В ратуше было так же темно, как и прежде.

Снова сидели шильдбюргеры с лучинами на голове в темной ратуше и держали совет. Наконец дошла очередь говорить одному шильдбюргеру, который никогда не считал себя за последнего дурака,—дабы не оскорбить его скромность, я не буду называть его имени.

Ну так вот, встал этот шильдбюргер и заявил, что лучше всего будет, если они поступят так, как посоветует его кум. С разрешения высокого собрания он тут же покинул палаты, чтобы сходить позвать кума.

Покамест он ощупью пробирался вдоль стены (лучина у него на голове давно погасла!), он заметил в одном месте полоску света: должно быть, здесь плохо законопатили стену. Тут он глубоко вздохнул, вспомнил о своей прошлой мудрости, от которой, как и все другие, отказался, быстро вернулся в палату и начал:

— Что ж, соседушки, разрешите теперь и мне слово молвить.

А когда ему разрешили, он продолжал:

— Вот я так скажу: к примеру, заведется у меня какая-нибудь привычка и вытеснит то, что мне досталось от природы. Удивительное дело, дурные привычки особливо быстро вытесняют природные и сами как бы делаются второй натурой человека. Так и у нас. Ведь поныне мы были людьми с умом и соображали, что к чему. А теперь приняли шутовские привычки, и так они нам пришлись по нутру, что с успехом изгоняют на роду написанные. Люди вполне разумные, мы теперь сделались шутами и с шутовством своим не желаем расставаться ни за какие блага. Попали мы в такую беду и никак не можем понять, в чем наша ошибка, почему мы всё в потемках сидим? И никто не догадался, что мы у своей ратуши окна забыли сделать. Нельзя так сразу шутами себя выставлять. Очень это грубо получается. Такое только всамделишным дуракам к лицу.

Перепугались тут шильдбюргеры—как же это они оплошали? Получилось, будто они и вовсе богом обижены! Даже друг на друга глядеть им стало стыдно. А потому они сразу без всяких заседаний и

проволочек принялись проламывать стены ратуши, и не нашлось ни одного, кто отказался бы от отдельного оконца, о коем потом мог бы сказать: «Вот оно, мое оконце, и только и свету, что в нем».

Очень скоро ратуша оказалась готовой, недоставало только внутреннего устройства, а о нем речь впереди.

Я уже сказывал, что император велел передать шильдбюргерам: пусть навстречу его величеству выезжают полупешком-полуверхом и на приветствие отвечают присказкой и в лад.

Обсудили это хитрое дело горожане у себя в ратуше и насчет ладной присказки приняли такое решение: городской голова первым обратится к императору со словами:

Добро пожаловать, государь император,

Во славный город Шильду, милости просим!

И тогда его величеству волей-неволей придется отвечать:

Благодарствуйте, мудрые шильдбюргеры!

Ну а ежели все так получится, как они задумали, то городской голова скажет:

А самый мудрый из нас Первый свинопас!

Таким образом они выполнят одну половину урока, который им задал император.

Но вот о второй мнения отцов города разошлись.

Один предлагал для встречи императора разделиться на два отряда: первый выедет верхом, а второй — пешком.

Другим казалось, что надо так сделать: выстроиться в шеренгу, и в каждой шеренге один бюргер на коне, а другой — пеший.

Третий советовал: надо, мол, чтобы каждый горожанин взял коня, одну ногу вставил в стремя, а на другой скакал бы рядом.

Нашлись и такие умники, которые вот что предложили: встречать императора следует верхом на па-лочках-коняшках, на каких ребята скачут. Вот это и будет полупешком-полуверхом. К тому же палочка эта всегда наготове — легка, резва и уход за ней скорый: взнуздал, ногу поднял и поскакал.

Надо ли говорить, что такое предложение пришлось шильдбюргерам по нраву? И городской голова

тут же издал указ: каждому быть наготове с палочкой-коняшкой. Кстати, в Шильде не оказалось такого бедняка, у которого не было бы в доме своей палочки-коняшки. И вскоре все они — кто на буланом, кто на вороном, кто на пегом, а кто и на гнедом—носились по городу, объезжая своих лихих коней.

А когда настал назначенный день и показался вдали император со свитой, шильдбюргеры помчались ему навстречу во весь опор. Только вот с новым городским головой случилась оказия. То ли переволновался он очень, то ли по еще какой причине, а пришлось ему отстать и поспешно укрыться за навозной кучей.

Между тем император со своими людьми подъезжал все ближе. Смутилась шильдская рать — куда же это их новый голова подевался?

А тот и сам видит — мешкать больше нельзя, забыл про свою лошадку и, подхватив штаны, полез на навозную кучу, чтобы, стало быть, оттуда приветствовать его величество по всей форме.

Император со свитой все ближе подъезжает, и пора уж городскому голове шляпу снимать, а у него руки заняты. Что делать? Сунул он шляпу в зубы, одной рукой штаны поддерживает, другой императорскому величеству приветственно машет, а сам кричит с навозной кучи:

Милости просим, император Шильда, Добро пожаловать к нам сюда за стол!

Такая встреча, да в таком месте, и императору глаза открыла, какого полета птица перед ним. Понял он, что шильдбюргеры шуты нешуточные и не зря о них всякие слухи распускают,— протянул городскому голове руку и молвил:

Благодарствуйте, мудрые шильдбюргеры!

Вот тут и надо было голове ответить ему складной присказкой, как оно было решено на совете. А он, чтобы случаем не оговориться, стоит и молчит. Тогда Другой шильдбюргер, видя, что голова со страху язык Проглотил, выскочил на своей палочке-коняшке и брякнул:

Голова у нас первый шут!

А ведь, чтобы получилось складно, надо было сказать:

А самый мудрый из нас — Первый свинопас!

Шильдбюргер же решил: что свинопас, что шут — одно и то же, а городской голова у них и впрямь первый шут. Вот он ненароком и сказал правду.

Так-то шильдбюргеры императора встретили.

После этого поскакали горожане к городским воротам. А государь император, прежде чем двинуться им вслед, спрашивает голову:

— С чего это ты, чудак, на навоз взобрался?

— Да мои ноги, ваше величество,— отвечает голова,— от радости ничего не чуяли, вот они на кучу и взлетели.

Государь вполне таким ответом удовлетворился, и они всей толпой направились к ратуше. А чтобы его величеству в пути скучно не было, шильдбюргеры потешали его рассказами, как они свою ратушу строили и как совсем недавно большой важности дело совершили — соль посеяли. И тут же они попросили государя императора от соляного налога их освободить, хогда они урожай соберут, и патент—грамоту на соляной злак — выдать.

Внял император их просьбе, и с той поры право сеять соль закреплено за шильдбюргерами навечно.

Вышли шильдбюргеры однажды за городские ворота осмотреть старую крепостную стену: нельзя ли камень из нее на постройке использовать?

Но тут они увидели, что вся стена заросла сверху травой. Очень это их огорчило — ведь какой хороший покос зря пропадает! Стали они друг с другом советоваться, как до этой травы добраться и что с ней делать. Одни считали, что траву надобно серпом жать. Однако на такую высокую стену с серпом лезть никто не отваживался. Другие полагали, что надо найти хороших стрелков и сшибить каждую травинку из самопала. Но, как вы уже знаете, метких стрелков в Шильде не было.

Под конец слово взял городской голова.

— Зачем нам траву эту жать,— молвил он,— или из самопалов по травинке сшибать? Давайте пустим корову на стену, она там всю траву и сожрет.

Такой совет всем шильдбюргерам пришелся по нраву. И в благодарность они положили первой пустить на стену корову городского головы. Тот охотно согласился.

Пригнали они, стало быть, корову, завязали ей петлю ла шее, перекинули веревку через стену и давай всем скопом тянуть — корову наверх поднимать. Корова стала задыхаться, а когда они ее повыше подняли, совсем язык вытянула. Городской голова, как увидел это, сразу закричал:

— Тяните шибче! Это она травку на стене почуяла и языком к ней тянется.

Но сколько шильдбюргеры за веревку ни тянули, поднять корову наверх так и не удалось.

А когда они ее снова на землю опустили, то из коровы уже и дух вон.

То-то обрадовалась вся шильдбюргерская община! Было им теперь что свежевать и чем закусить, хотя до мясоеда оставалось еще немало времени.